Сергей, ваша новая книга «Месопотамия» – 9 рассказов, 30 стихов – это своего рода признание в любви Харькову?
Да, это очень харьковская книга, там прописаны реальные адреса, упоминаются реальные харьковские локации – заводы, магазины, больницы, бордели. Мне хотелось написать такой очень личный, интимный путеводитель по городу, который я очень люблю. Так что я сознательно опирался на конкретику и топонимику. Собираюсь даже водить экскурсии по «Месопотамии».
В текстах много отсылок к различным религиозным учениям. Своего рода, это квест. У вас, скажем так, какие отношения с религией? И вот эти отсылки – они создавались, возникали легко или приходилось потрудиться?
У меня отличные отношения с религией. Я ею интересуюсь. Так что с этим как раз проблем и не было. Собственно, я и пишу в основном о вере, так или иначе, все мои книги об этом. Даже если кажется, что они о чем-то другом. Правда – мне это интересно. Мне вообще кажется, что последний серьезный вопрос, который может интересовать современного человека – это вопрос веры. Даже не любви.
Этот уход от сугубого реализма – роспись в том, что чисто реалистичная форма исчерпала себя?
Да нет, конечно. Вряд ли реализм может себя исчерпать. Разве что вместе с самой реальностью. Просто мне проще смотреть на мир именно так – через цветные очки покойника Маркеса.
Читайте такжеМексиканцы проводили Маркеса в последний путь тысячами бумажных бабочек
При прочтении есть ощущение того, что все герои говорят почти одним и тем же языком, их характеры, образы весьма схожи. Это намеренный замысел или недостаток писательского мастерства?
Нет, замысла такого не было. Так что, скорее всего, недостаток.
Вы родились в маленьком городке. Умирают поэты, говорят, в Париже. Собираетесь ли переезжать в условный Париж? Или Харьков стал для вас таким Парижем?
Да я и умирать пока что не собираюсь. Харьков действительно стал для меня родным, я здесь прожил всю свою сознательную жизнь, ну и намерен проживать её дальше, до победного конца. Я люблю этот город, я ему за многое благодарен. Скажем, за знакомство с фантастическими людьми, которые меня многому научили. За музыку, за архитектуру. За 23 года драйва, в конце концов.
Харьков можно назвать культурной столицей Украины?
Столица – термин ХХ века, мы живем в ХХI. Харьков – самодостаточный в культурном плане город, у нас интересная литературная сцена – и украиноязычная, и русскоязычная. Все делаем общее дело: рифмуем.
Какой город больше любите – Харьков или Старобельск, где родились? Оба считаете родными?
Конечно, оба считаю родными, оба люблю. Но живу всё-таки в Харькове. Мне кажется, что по отношению к городу, где тебе было очень хорошо в детстве, лучше держать дистанцию, чтобы не разрушать некой иллюзии, чтобы не рушились мифы. Я люблю приезжать домой. И уезжать оттуда тоже очень люблю. Мне нравится, что в моей жизни есть эти два города: большой и маленький. Это даёт чувство равновесия.
Если бы не переезд в Харьков, был такой успех, как сейчас? Вообще насколько необходимо творческому человеку сегодня быть в большом городе? Возможна ли реализация в маленьком городке, селе?
Да, конечно. Если это, например, швейцарское село. Или французское.
Если серьёзно, мне кажется, что реализация к успеху особого отношения не имеет. Можно быть «реализованным» и не иметь никакого успеха. Да и что такое успех в нынешних условиях? Тиражи? Имея капитал и админресурс, можно напечатать хоть миллион экземпляров своей книги. Более того – кто-нибудь обязательно её купит. Все условно.
Мне кажется, успех – это когда тебя узнают в метро. А реализация – когда ты при этом и дальше ездишь в метро.
Тогда спрошу так: есть ли разница между провинциальным и столичным литературным процессом?
Да нет никакого процесса. Нет ярко выраженных тенденций, нет навязчивой конъюнктуры, нет зависимости от протекции. Всё происходит довольно хаотично и эмоционально, как в джазе. Есть некая среда в каждом городе, более или менее активная. Наверное, её присутствие тоже играет свою роль в развитии «творческой личности». Хотя, есть интересная культурная и литературная жизнь в «маленьких» (ну, как маленьких? Всё-таки областных центрах) городах, не только в Киеве, Львове или Харькове. Там «живут и работают» очень интересные писатели, которым, как мне кажется, совершенно всё равно, живут они в провинции, или же не в провинции.
Вы ощущаете себя культовой фигурой украинской литературы? Уж простите за словечко, звездой?
Нет, конечно. Для того чтобы «чувствовать себя звездой», нужно иметь, наверное, особое мироощущение, особое видение мира, в центре которого находишься ты сам, а на периферии – твоё сияние. Мне кажется, это особая форма шизофрении. Мне это малоинтересно.
Хорошо, а есть ли некая конечная точка, фактор признания автора. Когда ты понимаешь, что всё – признан как автор. Или это порочная практика, не должно быть такого?
Порочная, конечно. Потому что даже самый признанный автор всегда может облажаться. И очень плохо, если за всей своей признанностью он этого не заметит. Мне кажется, книги нужно писать так, словно ты играешь в футбол – каждый раз все начинается сначала, со счета 0:0, и никто ничего тебе не гарантирует.
В данном контексте премии сегодня отражают литературную иерархию?
Они её очерчивают, эту иерархию, как мне кажется. Хотя, понятно же, что подобная иерархия будет все-таки не литературной, а премиальной. Она создаёт шум вокруг имени, но не создаёт само имя. Кто помнит сегодня лауреатов Сталинских премий? Вернее, тех, кого помнят, вряд ли помнят потому, что они были лауреатами.
Читайте такжеТарас Прохасько: “Кожне покоління поділене на безліч соціальних груп, і досвід групи є важливішим, ніж досвід цілого покоління"
Вы сказали о шизофрении. Ряд психиатров считает писательство чем-то сродни этой болезни. Вам близка данная позиция? И что заставляет вас снова и снова садиться, условно говоря, за рабочий стол?
Нет, совсем не близка. Некую терапию в этом процессе я вижу, но болезнь – вряд ли. Скорее, оздоровительные процедуры.
За стол заставляет садиться желание не захлебнуться словами, которые стоят в горле, потребность поправить над головой воздух, который накренился и вот-вот рухнет. Ну, такие, опять же таки, пафосные вещи, которые мне, опять же таки, кажутся честными. Мне очень нравится процесс письма. Наверное, это и называется графоманией. Главное, как говорил Бунин, «преодолеть отвращение к чистому листу бумаги».
Насчёт преодоления. Хемингуэй относил тщеславие, выпивку, деньги и женщин к основным факторам, которые мешают писать. Тщеславием вы, как мы выяснили, не страдаете. Что с остальным? Писатель должен быть голодным?
Я бы убрал из этого списка женщин. Они, скорее, помогают писать. Более того – именно они помогают писать. Должен ли писатель быть голодным? Да, конечно. И читатель тоже.
Тогда, приступая к тексту, что для лучшего результата должен испытывать писатель – успокоение или, наоборот, трепет и волнение? Что испытываете вы?
Трепет и волнение. А ещё любовь и ненависть. Нежность и страсть. Злость и сочувствие. Стыд и желание всё исправить. Наверное, немного пафосно звучит. Но я люблю простые слова, которые отображают сильные эмоции. Я и писательство всегда рассматривал как прямую и непосредственную форму выражения своей любви, своего восторга и ужаса перед жизнью.
Может ли быть настоящая литература без личной трагедии автора?
Наверное, может, почему нет? Мне кажется, литература является настолько субъективным и иррациональным занятием, что в ней возможно всё. Ну, бывают же счастливые поэты, разве нет? Без травм, без трагедий. Я лично таковых назвать не смогу, но уверен, что они есть.
А первый свой импульс, побудивший написать, помните?
Было завораживающее чувство прикосновения к некой новой и невидимой материи. Очень сильное и острое чувство. Собственно, оно не покидает меня до сих пор.
В одном из интервью вы сказали, что уже в восьмом классе начали писать серьёзно, чувствуя «миссию поэта». Есть ли нечто похожее сейчас?
Нет, сейчас такого нет. Мне кажется, что так и должно быть – в 16 лет ты должен чувствовать миссию, в 40 – ответственность. Смешно, наверное, думать о своем любимом занятии, как о некой миссии, неправильно, как мне кажется, эту миссию кому-либо навязывать.
Недавно знакомая писательница сказала мне, что все мы, выходцы из Советского Союза, воспитаны на биографиях писателей. Писатель воспринимался как мессия. Насколько это возможно, надо сегодня?
Вы знаете, в Украине до сих пор существует некий социальный заказ на писательское мессианство. То есть, для части общества (справедливости ради стоит отметить, что для небольшой части), писатель и дальше является потенциальным пророком, нереализованной совестью нации. Некоторые писатели относятся к этому заказу серьёзно, принимают его, пытаются играть в эти ролевые игры – пророк и толпа, Моисей и евреи, или, скажем, Дед Мазай и зайцы. Наверное, это большое искушение – говорить то, чего от тебя ждут и за что тебя обязательно полюбят. Даже если сам не веришь во все сказанное.
Согласен, что это чёткий постсоветский синдром. Мне он представляется реакционным и вредным – он мешает и писателю и, что самое главное – читателю. У него не остаётся времени и желания на чтение, он слушает пророчества.
Читайте такжеТроицкий и Ройтбурд: "В Украине нет внятной русскоязычной идеологии"
В таком случае есть ли миссия у украинской литературы?
Мне кажется, она в «сопровождении», в фиксировании этого общества, в попытке быть причастным к тому, чем живёт эта страна, это государство.
Вы и поэт, и прозаик. Разделяете эти понятия в контексте позиционирования, труда? И кем более себя ощущаете?
Нет, не разделяю. Я просто пишу уже четверть века одну свою книгу, некоторые главы в ней рифмованные, некоторые – нет.
Естественно, когда начинаешь писать роман, меняешь ритм письма, меняешь дыхание, но это все технические моменты, они касаются каких-то внутренних механизмов. Просто я пишу каждый день – стихи, прозу, колонки, тексты для музыкантов, петиции и декларации. Это определяет во многом отношение к жизни, несомненно: когда я попадаю под дождь, первым делом думаю, можно ли об этом написать. Это затягивает, конечно, есть в этом некая ловушка. Но пока что меня всё устраивает.
Одно время у вас была ещё одна ипостась: вы преподавали. Почему ушли?
Это просто было не моё. Я чувствовал, что занимаю чужое место, занимаюсь тем, что мне не особо интересно, и что научная карьера – это не совсем то, о чём я мечтал. Так что с кафедры ушел с лёгким сердцем и чистыми руками. С коллегами до сих пор поддерживаю теплые дружеские отношения.
Про писательство можете сказать: «Это моя профессия, работа»? Насколько вообще в Украине это, возможно? Или здесь это скорее хобби?
Конечно, это моя работа. Я её делаю каждый день, она меня кормит, она приносит мне удовольствие, она открыла мне мир и дала возможность увидеть фантастических людей. Таких как Пригов, например. Или Кормильцев.
В Украине есть писатели, которые, собственно, и живут исключительно писательством. Это возможно. Ну, то есть, не только и не столько за счёт продаж и тиражей внутри страны, сколько за счёт переводов, поездок и так далее. А для большинства это хобби, да. Наверное, ничего плохого в этом нет. Иметь хобби – это всегда прекрасно.
Владимир Сорокин говорил, что какой-нибудь швейцарский писатель вынужден мучительно искать материал, вдохновение, а Россия – Эльдорадо, здесь всё лежит на поверхности. Украина в этом плане также благодатный край?
Да, согласен. Наверное, это не самая хорошая ситуация, всё-таки она свидетельствует о серьёзных общественных, социальных и культурных проблемах. Но для писателя это действительно серьёзный вызов – попробовать зафиксировать вот эти исторические и ментальные разломы, попробовать описать сквозняки в обшивке времени. Это очень интересно, хотя и печально тоже.